Трасса 60
Умолкнет хор иллюзий стоголосый пред Светом распускающейся Розы...
 
*
Приветствуем тебя на Трассе 60, Гость.
Этот форум создан как место для взаимодействия людей, ищущих возможности реализации истинного предназначения человека.
23 Июль 2017, 02:00:22


Страниц: [1]
  Печать  
Автор Тема: Суфии - Таслим, или быть не тем, кто бьет, но тем, кто принимает удары.  (Прочитано 2452 раз)
0 Пользователей и 1 Гость смотрят эту тему.
st-ol-soldatik

Offline Offline



topic icon
« : 27 Февраль 2010, 11:41:24 »

(Джеффри Ротшильд -доктор наук (Ph. D) в области английского языка и литературы. Преподает в Университете г. Нью-Йорка, США.)

Стремись к тому.

чтоб не владыкой стать, - рабом.

Удары принимай и будь

не бьющей по мячу рукою, а мячом.

Руми. Маснави

Глубинный смысл суфизма состоит в смирении перед Божьей во­лей (по-персидски таслим). Об этом знает каждый посвященный, но странствие по суфийскому Пути - дело сердца, а не ума. И у меня ушло десять лет, прежде чем я начал понимать сердцем истинную природу таслима.

- Ну что, ты хотел бы поехать со мной?

Услышав голос Учителя (Учитель: по-англ. “Master” - учитель, мастер, владыка. Речь идет о главе суфийского ордена Ниматуллахи д-ре Джаваде Нурбахше. “Master” -обычная форма обращения к нему среди англоязычных суфиев.), я вскочил с одеяла, расстеленного на полу, и попытался привести себя в порядок. Солнце только начало вставать. Вот уже в течение трех месяцев я жил в Тегеранской ханаке (Ханака - суфийская обитель, место собрания суфиев.), спал на холодном каменном полу, покрытым персидскими ков­рами, сотканными пятьсот лет назад; я жил “на чемоданах”, окру­женный стенами, которые были забиты до потолка книгами по суфизму. (Комната, где я находился, служила одновременно и храни­лищем для книг, издаваемых суфийским орденом, и местом собраний суфиев, где они пили чай, медитировали и беседовали. Возможность уединиться появлялась у меня редко.)

За все те три месяца, что я провел в Тегеране, я выходил из ханаки всего несколько раз, обычно чтобы помыться в общественных банях. Все дни напролет я проводил сидя на полу и читая суфийскую поэзию; я редактировал переводы книг Учителя, разговаривал с суфиями, приехавшими в ханаку, пил чай, ел домашнюю персидскую еду и медитировал. Иногда по ночам, когда я не мог уснуть, я выходил наружу на бетонную дорожку, окаймлявшую три удлиненных облицованных голубой плиткой водоема, пышно обсаженные изысканными цветами и зеленью. Внешний мир для меня практически не су­ществовал.

И хотя, конечно, горячей воды не было, а холодную надо было при­носить снаружи, и туалет состоял из двух глубоких дырок в земле под цементным навесом, к чему трудно было привыкнуть, но жизнь, в общем-то, была легкой. Я не должен был отсиживать с девяти до пяти на какой-нибудь скучной работе, готовить или убирать, у меня не было необходимости иметь дело со всем тем, что называют каж­додневной борьбой за существование. Но самое замечательное - Учи­тель был все время здесь. Ранним вечером после поливки сада мы выносили наружу огромную деревянную кушетку; на нее садился Учитель и принимал самых разных посетителей, которые приходили посоветоваться, попросить об услуге или просто поговорить. Днем Учитель находился в комнате, в которой жил я; здесь он занимался делами ханаки или же работал над книгой, написанию которой уде­лял много времени.

Всякий раз, когда возникала возможность, я пытался вовлечь Учи­теля в разговор о суфизме. Иногда он шел на это, иногда - нет. Помню, как однажды я спросил у него на своем ломаном персидском языке, был ли Байазид хэйли бозорг (”очень большой”) суфий. Он от­ветил: “Величие в суфизме заключается в том, чтобы быть не боль­шим, а ничтожным. Байазид был очень близок к нулю”. В другой раз я спросил его о разнице между фана, “растворением “я” в Боге”, и бака, “пребыванием в Боге”. Он ответил: “Это можно сравнить с кап­лей и Океаном. Когда капля касается Океана, этот момент и есть фана. После этого капля становится Океаном, это - бака. Капли нет-фана; Океан - бака”.

- Значит, фана всегда должна вести к бака? - спросил я.

- Нет, - сказал он, доставая коробок спичек. - Фана и есть бака.

Он показал на одну сторону коробка и сказал: “Фана”. Затем он перевернул коробок и с улыбкой указал на другую сторону: “Бака”.

сидел некоторое время, пытаясь понять его ответ, а он вернулся к своим бумагам. Минуту спустя, он посмотрел на меня и сказал: “За­нимайся фана, а не бака”.

- Почему? - спросил я.

- Потому что иначе это похоже на то, что ты идешь на базар, что-бы стать торговцем.

ногда, нарушая заведенный мной порядок, Учитель задавал вопросы мне, и тогда я чувствовал себя гораздо менее уютно. Однажды, например, он спросил, как долго я собираюсь пробыть у него в Тегеране. Теперь, через десять лет, я знаю правильный ответ. Но тогда я ответил без колебаний: “Пока я не излечусь от болезни нафса (са­мость)”. Учитель засмеялся. “Не думаешь ли ты, что даже желание очистить нафс есть желание нафса! Не беспокойся о нафсе. Просто помни Бога”.

Учитель часто посещал другие ханаки. тем не менее мне редко дово­дилось ездить вместе с ним. Поэтому когда он спросил в то утро, хочу ли я поехать с ним, я был рад воспользоваться этой возможностью. “Хатман” (”конечно”), - ответил я ему. Учитель стоял в дверном про­еме, одетый в русскую меховую шапку и длинное пальто; черты его лица были едва различимы в лучах восходящего солнца. -Хорошо….мы уезжаем через пять минут.

Я знал, что у меня не было времени взять с собой ни смену одежды, ни книги, ни зубную щетку. Я не имел ни малейшего представления ни куда, ни на сколько мы уезжаем. Времени у меня оставалось толь­ко на то, чтобы накинуть одежду и схватить пальто. Пока я завязы­вал шнурки, один из суфиев, знавший английский язык, прошел мимо. Я окликнул его шепотом;

- Ты знаешь, куда едет Учитель?.

- Конечно, старик. Он едет в Карадж. А что? Ты тоже едешь? Я кивнул.

Суфий покачал головой и цокнул языком.

- В чем дело?

- Узнаешь сам.

Он был прав. Я действительно узнал.

Карадж - маленький городок, находящийся в пятидесяти, или око­ло того, километрах северо-западнее Тегерана. На склоне горы, воз­вышавшейся над городом, Учитель строил новую ханаку. Открывав­шийся вид был прекрасен. Ночью город превращался в море огней, расходившихся под нашими ногами во всех направлениях. Единствен­ная проблема состояла в том, что гора, в которой вырубалась ханака, состояла преимущественно из камня. Это был самый твердый камень, с которым я когда-либо имел дело. Что же касается инструментов, то они были, большей частью, те же, что я видел на персидских мини­атюрах четырнадцатого века. Работа была изнурительная, тяжкая, она могла сломить даже тех, кто был суфием на протяжении многих лет. И хотя каждый суфий хотел сопровождать Учителя в его ново­годних (новруз) поездках, мало кто предлагал поехать с ним в Карадж более одного раза.

День обычно начинался между пятью и шестью часами утра, до вос­хода солнца, с совершения молитв и завтрака, состоявшего из чая, брынзы и лаваша. В семь утра мы уже работали: месили цемент, тас­кали камни, копали траншеи, строили каменные стены или лестни­цы, тесали камни для украшения здания, или, когда уже не было сил ни для чего другого, просеивали землю для бетона. В полдень был перерыв, чтобы поесть и чуть отдохнуть, но в два часа работа начиналась снова. И не то, что бы кто то заставлял тебя работать. Просто трудно сидеть внутри на мягком удобном ковре, пить чай и слушать суфискую музыку, когда все остальные суфии работают, обливаясь потом. Так, что в конце концов, каждый день приходилось выбираться наружу и трудиться, как бы сильно не тянуло остаться внутри и поспать. Работа заканчивалась с заходом солнца, но заходило солнце только к девяти часам вечера. Это были длинные дни, межденной чередой тянувшиеся друг за другом и каждый следующий день был похож на предыдущий. Единственным доступным убежищем был сон, да и тот был слишком короток.

На следующий день после нашего приезда что-то случилось с водо­напорной башней, и неожиданно мы оказались без воды, если не счи­тать маленького источника у входа в ханаку. Воды из этого крошеч­ного колодца не хватало ни для душа, ни для питья или готовки, ни для ритуального омовения (вуду). Как будто для того, чтобы подчер­кнуть абсурдность положения, резервуар, снабжавший водой весь город, возвышался на горе прямо над нашими головами- Я видел его каждый день, когда растаскивал каменные завалы, окружавшие ха­наку. После четырнадцати часов работы мы были покрыты землей и цементом, все в поту и в комьях глины. Грязной была и одежда, и руки, и лицо, и волосы. Но помыться было абсолютно негде. В спеш­ке я не взял с собой смену одежды, так что я не мог избавиться даже от той грязи, которая налипала сверху. Единственным утешением было то, что Учитель, судя по всему, должен был скоро уехать отсю­да - он редко задерживался в одной ханаке подолгу.

Как я и ожидал, Учитель решил вернуться в Тегеран на следующий день. К своему ужасу, однако, я обнаружил, что он уезжает без меня. Я вынужден был провести это утро, помогая одному из суфиев тас­кать камни, нужные для постройки стены в нижней части ханаки; после полудня мне и еще трем суфиям пришлось таскать тачки с землей для укрепления стены, которая находилась метрах в ста ниже нас на склоне горы. Около трех часов появился Учитель, в русской шапке и в паль­то, и сообщил, что он намерен вернуться в Тегеран. Он сказал, что нам следует таскать землю до захода солнца, но работать мы долж­ны “медленно, медленно”, чтобы не переутомиться.

Само собой разумеется, я был весьма этим удручен. Не только тем, что Учитель возвращается в Тегеран без меня, но и мыслью, что мне придется работать до захода солнца. До захода оставалось по крайней мере шесть часов, а я уже изнемогал от жары; я был весь в грязи, измучен и раздражен. Я наблюдал, как машина Учителя спускается из по длинному серпантину дороги, ведущей к Тегерану, и мне стало дурно. Мои ладони были покрыты мозолями, а мышцы спины и шеи болели. Мне казалось, что еще шесть часов работы мне просто не выдержать. Я повернулся к трем другим суфиям.

- Как насчет того, чтобы отдохнуть пару часов, ребята?

- Пожалуй, что нет, - ответил один из них. - Учитель сказал нам, чтобы мы работали до захода солнца.

“Да отвяжитесь вы все от меня”, - подумал я про себя. Но продол­жал работать, поскольку работали все остальные. Однако, в тайне я проклинал всех и вся. Я проклинал суфиев, и Карадж, и грязь, и недо­статок воды. Не проклял я только Учителя, но был к этому очень близок. Прошел еще час и мне настолько все осточертело, что я ре­шил сделать перерыв, что бы там ни говорили другие суфии. Я ри­нулся в сторону кухни схватить что-нибудь: дольку дыни, печенье, стакан воды, чая. Что угодно, лишь бы внести разнообразие в это монотонное, тяжелое, неумолимое, неослабевающее напряжение от пребывания в Карадже.

Пока я добирался до кухни, я довел сам себя до полного бешенства. Мне так все опротивело, что я не мог больше здесь находиться. Даже еда и питье потеряли свою привлекательность. Я присел снаружи на ступеньки, ведущие в кухню рядом с комнатой Учителя, и стал грезить. В своих мечтах я вернулся в Тегеран, где есть водопровод и баня с горячим душем. Два года назад, когда, после посвящения, я в первый раз побывал в тегеранской ханаке, мне было невмоготу там жить. Все казалось таким чужим и трудным. Теперь же это представлялось раем.

Пока я так сидел, оплакивая свою горькую долю, и желая быть где угодно, кроме Караджа, одна из немногих находившихся здесь аме­риканских суфиев вышла из кухни и подошла ко мне. Женщина эта провела несколько лет в Ширазе с одним из шейхов ордена и теперь часто сопровождала Учителя.

- Как дела? Она села рядом со мной на ступеньки.

- Отвратительно. Так больше продолжаться не может. Я не могу так. Хочу вернуться.

- В Тегеран?

- Нет, домой. В Америку. Я просто не могу с этим справиться. Ра­бота, грязь. Ни воды, ни чистой одежды. Я за три дня даже не сменил белье. И не почистил зубы. Ненавижу это место. По-настоящему не­навижу.

- Бедняга. Жизнь так трудна.

Я был не в том настроении, чтобы выслушивать саркастические реплики и готов был уже ответить грубостью, но в последний момент сдержался. Она продолжала:

- Хороши же мы, нечего сказать. Мы принимаем посвящение, и все хотим достичь высочайшего духовного уровня. Мы упрашиваем Учителя испытать нас, чтобы показать, какие мы замечательные люди, какие мы выдающиеся суфии. Но всегда мы навязываем свои собствен­ные условия, поэтому в первый же раз, когда нас подвергают настоя­щему испытанию, мы начинаем скулить, и жаловаться, и пытаемся убежать, как маленькие дети. Она посмотрела на меня с усмешкой и начала хихикать. Ее короткая речь должна была меня, вроде бы, разозлить, но этого почему-то не произошло. Вместо этого я почувствовал себя очень глупо. И ощутил свою ничтожность. Ну, конечно же, она была права. Я вспомнил вечер в тегеранской ханаке месяц назад, когда я сидел снаружи на ступеньках точно так же как я сидел сейчас. Я размышлял о том, насколько я духовно продвинулся во время пребывания в Тегеране, и мечтал что мне представится возможность продемонстрировать свои успехи Учителю. Теперь мне стало очевидно, что все это время я топтался на одном месте. Это было настолько нелепо, что я тоже стал хихикать. В конце концов, мы оба стали смеяться во весь голос.

Один из суфиев, видимо, услышав шум, подошел посмотреть, что происходит. Сквозь смех, я объяснил ему все, как мог. Вряд ли у меня это хорошо получилось, но когда я закончил, он кивнул и сказал: “Мы вступаем на Путь, провозглашая: “Ла илаха илла ллах” (”Нет бога кроме Бога”). Но при первой же трудности, или если что-то происхо­дит не точно так, как нам этого хотелось бы, наши поступки говорят за нас: “Ла илаха, Ла илаха, Ла илаха” (”Нет Бога, нет Бога, нет Бога”), и слова “илла ллах” (”кроме Бога”) оказываются брошенными на ве­тер.

Мы стали смеяться все вместе. В конце концов, я взял себя в руки и встал. “Ну, что ж, пожалуй, мне лучше снова взяться за работу. До захода еще остается несколько часов”.

В ту ночь, лежа на полу ханаки, и пытаясь уснуть, я стал осозна­вать, что мне начинает нравиться и грязь, и то, что я не могу принять душ, побриться, или умыться. Я понял, что существовала грязная грязь, та, что я видел в Нью-Йорке - копоть, которую приходилось смывать каждый вечер с лица. И была иная - чистая грязь, грязь зем­ли, такой была грязь Караджа. Чистая грязь становилась частью тебя, а не тем, что нужно смывать.

На следующее утро, просеивая песок для цемента, я увидел, что ма­шина Учителя подъезжает к ханаке. Переодевшись, он позвал меня в свою комнату.

- Ну, что ты думаешь о Карадже? Красивое место.

Несмотря на тяжелый труд, здесь действительно было красиво. Тогда, может быть, хочешь здесь остаться? Или ты хотел бы вер­нуться в Тегеран?

- Я сделаю то, что Вы мне скажете.

-Я знал, что это был правильный ответ, но он, конечно, был не со­сем правдивым. Признаться в этом, однако, даже самому себе было бы

то же, что солгать Учителю. А как всякий хороший суфий, я ни­когда не лгал Учителю.

Мне кажется, что в Тегеране тебе нравится больше. В Карадже очень грязно, а ты не любишь грязь.

- Мне она начинает нравиться.

- Нет, это не хорошо.

Учитель сделал паузу и посмотрел прямо на меня.

- Таслим хуб-э. С этим, он встал и вышел из комнаты. Таслим хуб-э. Смирение - хорошо.

Умом я тотчас же понял, что он имел в виду. Но если бы я понял это сердцем, то знал бы, что дело не в том, чтобы тебе “нравилась грязь”. Дело не в том, нравится или не нравится грязь, нравится ли Тегеран, или не нравится Карадж. Дело в том, чтобы принимать все что происходит в данный момент, и довольствоваться этим, поскольку это то, чего хочет Бог, будь то грязь или же чистота, Карадж или Тегеран. Вот почему суфии в молитвах никогда ни о чем не просят Молить о чем-то - значит свои желания ставить превыше Божьих Это означает сомнение в Божественной мудрости. “Многие молитвы ведут к потере и разрушению, - пишет Руми в Маснави, - и, по доброте своей, Бог не приемлет их”.

Хорошие люди благодарят Бога, когда что-то “хорошее” случается с ними. Так же поступают и суфии. Но суфии благодарят Бога и тогда когда с ними случается что-то плохое. Разницы никакой нет: суфий признателен за каждое мгновение, ибо каждое мгновение посла но Богом. Суфий - дитя мгновения. Вот что такое смирение перед Богом. “Если в каждое мгновение ты мог бы принять то, что происходит, - сказал Учитель, - ты завершил бы Путь”.
Записан
gai

Offline Offline



WWW
topic icon
« Ответ #1 : 28 Февраль 2010, 12:06:33 »

Поучительная история,спасиб.
Многие эзотерические формулы выраженные крылатой параболой, термином или символом имееют глубины их распознавания и переживания.
Например Таслим или практика быть с миром в смысле душевного покоя и приятия (смирение) в писании выражена формулой " ударили по щеке подставь другую"
Эта фраза скрывая в своей глубине Жемчужину, так и искушает пораждать тома писанины с осуждением слабости и трусости, сообщая умеющим Читать не о Авторе Писания и его Философии а о авторе толкования и его глубине.... :Улыбка
 
Записан
Страниц: [1]
  Печать  
 
Перейти в:  

Трасса 60: Форум о Духовном Пути: Гнозис, Эзотерика, Герметизм, Дао, Кастанеда, Розенкрейцеры, Алхимия, Преображение...
illusiy.net rss feed RSS | Illusiy.net © 2009-2017 | Sitemap | Powered by SMF | SMF © 2017, Simple Machines LLC | Theme by Harzem

Рекомендуем: Духовная Школа Золотого Розенкрейца | Ally ЖЖ